«17.11.92. …Талант — это от Бога, и надо помнить, что многое в человеческом мозгу рождается непроизвольно. Многие интересные мысли приходят неожиданно, во сне. Мы часто говорим: „меня осенило“, не подозревая, что все наши мысли подвластны только Господу и он просто избрал того или иного человека и дал ему свои мысли».

Первые рисунки Марины смотрел яркий представитель школы социалистического реализма, который безапелляционно отрезал: «Все это абсолютно несерьезно». Расстроенные родители, ко второму художнику все же поехали, поскольку уже договорились о встрече. Только потом выяснилось, что это был Леон, очень известный художник.

Он посмотрел и сказал:
— Что вы, собственно, хотите?
— Поступать в Полиграфический, на арт-факультет.
— Знаете, какой там конкурс? 25 человек на место!.. У меня сегодня будут ученики, ты, Марина, оставайся, будем рисовать натуру.

Вечером звонок:
— Это говорит Леон.
— Я уже поняла…- говорит мама.
— Нет, вы ничего не поняли. Я могу только одно сказать: это явление! Дар Божий! Но говорить об этом рано, потому что многие не могут распорядиться своим даром.

Марина рисовала как одержимая, забросила подготовку к выпускным экзаменам в школе. И тогда родители освободили Марину от занятий в школе и отправили в Алма-Ату, на свежий горный воздух, продолжать рисование и подготовку к поступлению в институт.

Вернулась Марина в Москву с аттестатом алма-атинской школы, кипой рисунков и направлением в вуз от Казахстана.

Марина поступила.

Алексей Аджубей, зять Хрущева, работал в журнале с мамой Марины, и он рассказал ей забавный случай:
— Вчера встречался с академиком, ректором Полиграфического института Жилинским, и он с восторгом рассказывал, какая талантливая приехала девочка из Казахстана. Сейчас она в десятке лучших, получает специальную стипендию.

«29.06.92. Я поняла одно, что себя никогда не любила, любила только тебя и жила только ради тебя, загоняя свой талант внутрь себя, и вот произошел всплеск. Мне все говорили, что я – талант, но я не верила. Но теперь я знаю, что это так. Поэтому ты и боялся, что я уйду, и не давал мне работать. Признайся в этом хотя бы самому себе. Мне было страшно, что я умру и ничего не оставлю после себя в этом мире, а я рождена только для творчества, я не создана для семьи. И ты мне не помог в этом, и я угасала, убивая тем самым себя и тебя. Я всю жизнь мечтала работать для тебя и жить тобой, но творчество взяло верх.

Я уезжаю, не хочу возвращаться…

«27.09.92. Была в Нью-Йорке на выставке Матисса. Выставка прекрасна, помогла во многом разобраться. Матисс тоже работал периодами. Нашел себя в 36 лет.

Надо начинать работать черным цветом – это тоже цвет, а не «грязь».

На выставке авангарда было скучно и безлико. Все-таки стадность — это дикая вещь, и в нашем искусстве это стало традицией".

Оказавшись за океаном свободной от неразрешимых семейных проблем, Марина испытывала постоянное желание работать, ее словно прорвало.

«20.09.92. Хорошо, что начала бегать, очень этому рада. Закончила 2-ю работу. Лошади получились, по-моему, неплохо. Со страхом приступаю к 3-й. Она у меня сразу не пошла, не могу на нее смотреть. Думаю, я еще не взяла должного темпа. Надо вставать в 7, бегать, затем в 8 начинать работать. Ложиться в 23−00».

«19.10.92. За 32 дня 17 работ. 2 дня на одну работу — это не так плохо». Марина отказывала себе в удовольствии общаться с «русской эмиграцией третьей волны», где ей были рады, отдавая должное таланту. Она переехала из Нью-Йорка в Сиракузы. Арендовала дом в загородном лесу. Аскетическая жизнь. Только работа, поиск себя, глубокие размышления об искусстве и своем месте в нем.

«07.11.92. Я уже давно осознала, что художнику для его продвижения в искусстве необходима собственная концепция, которой он следует. Она должна быть достаточно гибкой, чтобы не мешать и не загонять в рамки, т. е. чтобы не стать непроизвольно рабом своих литературных мыслей. Движение в искусстве очень стремительно, оно соответствует прогрессу, и мы довольно часто оглядываемся назад, переосмысливая прошлый опыт. Но так как наше сознание меняется с нашим бытием, то и осмысление очень деформируется, и мы воспринимаем одно и то же явление зачастую по-разному.

Перед отъездом в Америку Марина жила на даче у родителей на реке Оке, в маленьком городке Таруса, мекке поэтов и художников, который в России называют «Русский Барбизон», в бывшем доме великой русской поэтессы Марины Цветаевой. Там она очень много размышляла о судьбах творчества, пытаясь уловить дух Марины Цветаевой, витавший в памятных для русского искусства краях.
«07.11.92. Изоискусство ближе всего к человеку. Оно очень эмоционально и быстро доходит до сознания, и требуется всего лишь несколько секунд, чтобы человек получил импульс».

Творческие метания, сомнения, свойственные каждой творческой натуре, усиливались дискомфортом одиночества, порождали неуверенность в себе.

«13.10.92. Уничтожила работу, ту, что не идет. Уже две уничтожила. Так жалко краски, но что делать. Надеюсь на вдохновение. Спасибо тебе, Аллах, Вы услышали меня. Работа пошла. Настроение улучшилось».

«07.12.92. Очень много работала и вроде бы нарисовала интересную картину. Работала и плакала».

«20.10.92. Все утро проплакала от неизвестности. Очень тяжело, надежда только на чудо.

Помните, как я мечтала об изменении в жизни?

Этот поворот жизни произошел, но я так к нему не подготовлена, и это для меня так неожиданно. Но все-таки я собой довольна. Что зависело от меня, я сделала.

Я всегда жила в придуманном мире. В детстве придумывала разные языки, на которых говорила, даже пела песни. Позже сочиняла музыку и играла на пианино, хотя и не знала нот. Затем выдумывала танцы и уже жила в них. Когда уходили родители, всегда танцевала. Может быть, и сейчас те же грезы и так же себе внушила, что могу писать, как раньше танцевать, играть на рояле, говорить или петь на разных языках?"

А однажды Марина получила в США бандероль от писателя Сергея Владимировича Михалкова, автора гимнов СССР и России, отца известных российских режиссеров Никиты Михалкова и Андрона Кончаловского. В Москве она оформляла его книги, Сергей Михалков с нежностью относился к Марине. Помнил о ней и послал свой трехтомник.

В октябре 1993 года она увидела по CNN, как в Москве расстреливали Белый дом. Зрелище поразило ее. Она звонила домой и начала писать, выплескивая на полотно свои эмоции.

«28.10.93. Могу уже своими картинами заполнить музей. Аллах, где выход? Не имею передышки, только работа».

За год изнурительной работы в Америке Марина пережила три творческих периода, написала около ста полотен.

«09.11.93. Сейчас у меня работа не идет, голова пуста. В первый раз я боюсь смерти, так как у меня есть цель, и если я не достигну ее хоть на малую толику, то все глупо и вся моя жизнь прошла впустую. Аллах, у меня столько мыслей и планов, что не хватит жизни их реализовать. Мне надо спешить, и я молю Вас — не отворачивайтесь от меня, я так слаба, одинока и несчастна…(У меня есть только одно — это вера. Молю Вас, услышьте и поддержите)».

Марине 33 года. Свое обращение к Богу Марина переносит на полотна.

«11.11.93. Мне кажется, Вы просто хотите моей смерти. Я измучена, я прошу помочь. Нет, не прошу – на все только Ваша, Ваша воля».

«12.11.93 (последняя запись). На все Ваша воля. Я даже сегодня не могла молиться и говорить с Вами. Не знаю, что делать и как быть. Я устала. Вы видите, сколько я работаю, я просто разваливаюсь. Все — напрасно. Я говорю спасибо, когда мне хорошо, а когда мне плохо, то почему Вы не слышите меня? Почему все так плохо? Сколько я могу? Я умираю, и это правда».

Обессилев за мольбертом, Марина заснула, чтоб не проснуться никогда. Полиция билась в догадках. Типичных для их работы признаков смерти не было обнаружено. Ни насилия, ни наркотиков, ни самоубийства, ни отравления пищей или алкоголем. Только через полгода, проведя множество экспертиз, родителям выдали свидетельство о смерти, в котором говорилось, что Шарипова Марина отравилась парами метанола, которые содержались в американских красках.

Родители, оправившись от горя, нарушили «обет молчания» и следуют духовному завещанию дочери: «11.09.92. Аллах, помоги мне оправдать надежды всех. Сделай так, чтобы я стала первой казахской художницей, которая вошла в историю. Аллах, я так прошу тебя, помоги мне. Я так хочу, чтобы через меня узнали мой великий и неизвестный народ».